Печь, которая остывает

С Qummy я познакомился летом 2022 года на Петербургском международном экономическом форуме. Я выступал с основателем компании Артёмом Симонянцем в одной сессии — про роботизацию и фудтех, про маленькие краснодарские стартапы, которые будут менять привычки больших российских городов.

Симонянц говорил уверенно — той специфической уверенностью бывшего тренера по презентациям, которой невозможно научиться. Через три года, объяснял он, Qummy станет именем нарицательным. Через двадцать — «как Xerox, только в еде». Печь, считывающая QR-код, — это будущее, и оно уже стоит в отеле в Адлере и в нескольких дарксторах «Самоката».

Что-то меня тогда зацепило, и захотелось разобраться, что у компании на самом деле происходит между сценой и операционкой. Через четыре года, когда вышла отчётность за 2025-й, я залез на bo.nalog.gov.ru и пошёл по строчкам. То, что получилось, — ниже.

В декабре 2019 года в краснодарской кофейне «Хлебный рай» появился странный угол. Два квадратных метра, печь, стол, один сотрудник. Сотрудник ничего не готовил — сканировал коробку с замороженной едой, ставил её в печь и через семь минут отдавал курьеру. Помещение арендовали внутри чужой кофейни, потому что на своё ещё не было денег.

Это был первый Qummy.

Через пять лет основатель компании Артём Симонянц объясняет журналисту Forbes, что лет через двадцать-тридцать Qummy станет «именем нарицательным, как Xerox, только в еде».

В том же тексте автор приводит цифру: совокупный убыток — 474 миллиона рублей при совокупной выручке 834 миллиона. То есть на каждый заработанный рубль — 57 копеек убытка.

Это и есть Qummy. Между Xerox-ом из будущего и 57 копейками убытка из настоящего — вся история краснодарского стартапа, который собрал больше миллиарда инвестиций, открыл 1100 точек, продал две тысячи робопечей и до сих пор не разобрался, как на этом зарабатывать.

Чтобы понять Qummy, надо посмотреть на учредителей. Их трое, и каждого как будто специально подбирали под журнальный портрет основателей.

Артём Симонянц — лицо проекта. Вырос в Армавире, окончил юридический техникум, поступил в Академию МВД в Волгограде. До 2007 года служил в отделе по борьбе с терроризмом, ушёл в звании капитана «по состоянию здоровья». Вернулся в Армавир, начал вести тренинги по «публичным выступлениям и обнаружению лжи по невербальным признакам». Эту биографию — от спецподразделения МВД до коуча — Симонянц рассказывает охотно. Тренинги привели его сначала на местный «Рен-ТВ», потом в продюсерский центр, где он учил отельеров маркетингу. На одной из консультаций Симонянц услышал про акустическую заморозку. Так появилась идея.

Алексей Кислун — изобретатель. Окончил Кубанский технологический университет. Первый патент получил ещё студентом — дипломная «цепная передача с малым межосевым расстоянием», которую внедрили на пивоваренном заводе. К моменту встречи с Симонянцем работал заместителем начальника инженерно-технического центра «Газпром Трансгаз Краснодар» и имел десятки патентов. Из тех людей, которые сначала придумают, а потом сами и сделают.

Евгений Писарев — программист. С 2010 года работал в краснодарском офисе «Магнита», прошёл путь от аналитика до начальника IT-отдела. С 2018-го занимался корпоративными акселераторами в фонде «Лаборатория ИПИ». В команде он отвечает за код и за разговор с цифрами.

На бумаге это идеальная сборка для журнальной статьи: один умеет говорить с инвесторами, второй умеет проектировать железо, третий считает экономику. На практике, как мы увидим дальше, всё немного сложнее.

Изначальная идея была действительно красивая — акустическая заморозка. Продукт замораживают в специальной камере с ультразвуком или инфразвуком определённой частоты, лёд почти не успевает образоваться, клеточная структура остаётся целой, и после разморозки еда выглядит как только что приготовленная.

Сама технология не нова: ею пользуются, когда готовят сырую рыбу или мясо к транспортировке. Камеры стоят от 700 тысяч рублей.

Команда решила перенести её на готовые блюда. Сначала экспериментировали в арендованных лабораториях, потом построили свой цех в Краснодаре. И тут вылезла первая проблема: акустика работает не со всем подряд. «Яичные и творожные белки сворачивались и теряли товарный вид, картофель превращался в труху», — рассказывает Симонянц.

От «прогрессивной» технологии отказались. Перешли на сверхинтенсивную заморозку — фактически разновидность шоковой, без всякого ультразвука, просто резкое снижение температуры.

Это важная деталь. То, что сейчас называют «Умным льдом», «уникальной» и «не имеющей аналогов в мире» технологией, по сути — это шоковая заморозка плюс софт Кислуна, который под конкретное блюдо подкручивает мощность охлаждения. В Forbes эксперт по холодильному оборудованию Ольга Даниленко говорит об этом прямо: «Сама технология акустической и тем более шоковой заморозки не является уникальной».

Уникальной, скорее, оказалась упаковка интерфейса. Печь, которая считывает QR-код с коробки и сама подбирает один из двенадцати режимов разогрева. И слоган про то, что «люди давно не шьют себе одежду сами, а еду до сих пор готовят вручную».

В декабре 2019 года давний друг Симонянца, предприниматель Андрей Полухин, дал стартапу 9 миллионов рублей за 9% доли. Это были первые сторонние деньги. Полухин обещал ещё 6 миллионов вторым траншем — в июне 2020-го.

С 1 марта 2020 года Qummy открылся в краснодарской кофейне «Хлебный рай». На тех самых двух квадратных метрах. Точка проработала ровно тридцать дней. В конце марта объявили локдаун.

Шесть миллионов второго транша от Полухина не пришли. К июню накопленный убыток составил 2,5 миллиона рублей. Это ничтожная сумма по меркам стартапа — и катастрофа по меркам стартапа без денег.

Писарев продал Volvo S40. Симонянц с Кислуном собирали по знакомым.

Параллельно рассылали презентации в фонды и бизнес-ангелам, и оттуда шёл один отказ за другим. В итоге выручил Татарстан. Молодой нефтяник Салихов-младший — наследник владельцев «Аргоса» и «СПП Развитие» (выручка двух компаний за 2019-й — около 34 миллиардов рублей) — узнал про Qummy от друзей, приехал в Краснодар, попробовал еду и решил зайти. С июня по сентябрь 2020 года он внёс 57 миллионов личных накоплений и получил за это 25%.

Деталь, которую обычно проскакивают: 25% за 57 миллионов означает, что в августе 2020-го Qummy оценили в 228 миллионов. Восемь месяцев работы, тридцать дней реально работающей точки, локдаун — и оценка в четверть миллиарда. По нынешним меркам, кстати, почти разумно.

За шесть лет работы Qummy провёл, по подсчётам Forbes, семь раундов финансирования. Полухин в 2019-м, Салихов в 2020-м, $3,6 миллиона на ОАЭ и США в 2022-м, 93 миллиона рублей на стыке 2023 и 2024 годов, 83,5 миллиона через первый в России выпуск венчурных ЦФА на «Атомайзе» в июне 2024-го, и наконец — 440 миллионов летом 2025-го от фонда «Восход» вместе с pre-IPO фондом Альфа-банка и Т-банка. Оценка после раунда — 2,4 миллиарда рублей.

Партнёр «Восхода» Артур Мартиросов перечисляет, почему фонд зашёл: патентованные технологии, единый бренд (еда + софт + железо), окупаемость одной точки за 6-9 месяцев, высокая LTV за счёт повторных закупок и аренды оборудования. На словах — идеальный кейс.

Любопытно, что в той же статье Forbes ранний инвестор Сергей Дашков объясняет успех Qummy в привлечении денег иначе: «работает на многотриллионном и при этом растущем рынке еды». То есть рынок такой большой, что в ставку заходят даже те, у кого юнит-экономика пока не сложилась.

А теперь про сами цифры — те, что компания сдаёт в ФНС, а не те, что озвучивает инвесторам. Они лежат на портале ГИР БО: пять лет отчётности ООО «Кьюми», ИНН 2311301050.

Первое, что бросается в глаза, — выручка упёрлась в потолок где-то на уровне 350–385 миллионов. С 2022 по 2025 год она не выросла, а немного сократилась. И это при том, что за тот же период компания привлекла больше полумиллиарда рублей и масштабировалась с нескольких сотен точек до 1100. То есть каждая следующая точка приносит в среднем всё меньше денег.

Операционный убыток растёт быстрее выручки. В 2023 году компания теряла на основной деятельности 92 миллиона, в 2024 — 148, в 2025 — уже 226. Это не похоже на «инвестиции в рост». Это структурная проблема юнит-экономики: на 352 миллиона выручки уходит 190 миллионов коммерческих расходов и ещё 104 миллиона управленческих.

«Прибыль» 2022 года в 143 миллиона — артефакт. На фоне выручки 385 миллионов и убытков до и после она не похожа на операционный результат. Скорее в ней видны следы безвозмездной помощи учредителя или прощения долга — такой фокус не повторить дважды. Дальше пошли только убытки.

Накопленный непокрытый убыток — 364 миллиона. Это больше годовой выручки. То есть всё, что компания заработала с момента основания, уже истрачено, плюс сверх того ушли деньги инвесторов. Капитал формально ещё положительный (284 миллиона), но только потому, что инвесторы его постоянно докладывают через мини-эмиссии: уставный капитал растёт смешными долями (17 → 104 → 127 тысяч), и за каждой такой ступенькой стоит чей-то вход в компанию.

Про однозначно успешные стартапы читать скучно, про однозначно провальные — грустно. Интересно становится там, где между «взлетит» и «всё». Qummy — как раз такой случай.

Если коротко — заметных эпизодов уже несколько. Лето 2020-го с непришедшими 6 миллионами от Полухина и проданным Volvo. Уход операционного директора Никиты Черкасского, который потом основал прямого конкурента Kitchen No More. Обещание гендиректора Сергея Мусханова выйти в прибыль к декабрю 2024-го — оно не сбылось. И IPO, которое сначала планировалось на NASDAQ, потом съехало на Мосбиржу в 2027-м, а теперь — на 2028-й.

«После IPO быстро сдуется», — говорит в Forbes Александр Кузьмин, основатель «Русхолтса». «Развалится на отдельные мелкие предприятия». В нашем медиаполе, где про стартапы либо хорошо, либо помолчать, такая фраза стоит дорого.

Если отвлечься от сторителлинга и смотреть на цифры глазами прагматика, отчётность ООО «Кьюми» за 2023–2025 годы говорит несколько неприятных вещей.

Юнит-экономика не сходится, и от года к году расхождение растёт. При выручке 352 миллиона компания теряет 226 миллионов на основной деятельности. Это уже нельзя списать на «инвестиции в рост»: каждая новая точка не покрывает даже расходов на собственную доставку и продажу. Перед IPO эту дыру либо закрывают операционно, либо честно объясняют инвесторам, откуда она и почему уйдёт.

Темп роста выручки ниже темпа роста расходов. За 2024 год выручка выросла на 41%, операционный убыток — на 60%. За 2025-й выручка упала на 9%, убыток ещё прибавил 53%. Классический разрыв масштаба: точек больше, печей больше (основные средства за два года — со 38 до 199 миллионов), а итог в P&L только хуже.

Зависимость от инвесторов критическая, компания живёт от раунда к раунду. После 440-миллионного раунда лета 2025-го денег при текущем темпе сжигания хватит примерно на 18–24 месяца. Слова Симонянца про то, что «инвестиции до IPO больше не нужны», — это, скорее, тон пресс-релиза, чем строчка финансовой модели.